Автор хитов 90-х раскрыл историю создания песни «Белый пепел»

5 февраля исполнилось семьдесят поэту, автору текстов к хитам 90-х и 2000-х, публицисту, журналисту и редактору Александру Вулыху, заставшему «золотую эпоху» не только в истории «Московского комсомольца», но и в целом московской журналистики.

В интервью, записанном накануне, юбиляр раскрыл, какая песня «погубила» девичий дуэт «Тату», как в репертуаре Александра Маршала появился мегапопулярный «Белый пепел» и указал на место, которое занимает песенное творчество в литературе и его личной судьбе.

— Александр Ефимович, какими были ваши первые шаги на журналистском поприще? Для какого издания писали, на какие темы?

— Как и полагалось в те времена, я пришел не сразу со студенческой скамьи в глянцевый журнал, а в рабочую многотиражную газету, которая называлась в те времена «За доблестный труд» (выпускалась она «Главмосавтотрансом» и впоследствии сделалась газетой «Авто»/ «Московским автотранспортником»). Много светлых журналистов вышли из этой газеты, в частности, Петр Спектор из нее пришел в «МК», а я — в «Вечерку».

С «Комсомольцем» же связана моя поэтическая история, потому что первое мое настоящее стихотворение было напечатано там — путевку в жизнь мне давал Александр Яковлевич Аронов, написавший предисловие к подборке.

— Когда состоялся ваш «МК»-дебют?

— Дай бог памяти, в конце 80-х. Писать я начал намного раньше, приносил стихи в разные издания. А потом мне повезло — я попал в литературную студию Ольги Татариновой. Свое название «Кипарисовый ларец» она получила позже. Ольга Ивановна ходила в те годы по редакциям и (далее ее слова) «нас всех собирала по помойкам», то есть искала талантливые стихи, которые не годились к публикациям, по мнению литературных редакторов, и выбрасывались в корзину.

На наших семинарах она называла нас «пропащими людьми», у которых шанс попасть в советскую печать составляет ноль целых ноль десятых…

— Не очень-то духоподъемно…

— Она говорила еще, что мы люди со сдвигом… правильным для поэта, и поэтому — ее пациенты.

Я попал в первый набор нашей студии, как и нынешний доцент литературного института, один из самых серьезных и тонких лириков Игорь Болычев, который, как я слышал, и по сей день ведет литературную мастерскую «Кипарисовый ларец», продолжая дело нашего педагога Ольги Татариновой.

Еще среди ее воспитанников можно выделить Константина Богомолова, по словам Ольги Ивановны, «гениального мальчика», писавшего интересные стихи, и Гришу Заславского (Григорий Анатольевич Заславский — театральный критик, ректор ГИТИСа. — И.В.), и многих других.

Я должен еще рассказать, что в те годы в «МК» трудился как внештатный сотрудник легендарный человек, имя которого стало своеобразным паролем в кругах посвященных: Юрий Влодов, который и жил как поэт, без своего дома, и умер «под забором», но ставший еще при жизни легендой.

Широкую известность получило в народе стихотворение Влодова «Прошла зима, настало лето — спасибо партии за это!», ошибочно считающееся народным творчеством.

Фальшивый Рубцов и поэма о картежниках

В «МК» Влодов делал забавные обзоры поэтической почты, разбирая письма, якобы приходившие в редакцию с талантливыми и графоманскими стихами. В нескольких его обзорах упоминался и я. До сих пор помню придуманную им цитату некоего «горе-поэта», которая меня дико рассмешила:

И пусть на мой посмертный крик
Ничья душа не отзовется.
Не ставьте крест — поставьте штык,
Чтоб я и мертвый мог колоться!

Известен также Влодов был как великий мистификатор. К примеру, он близко дружил с Николаем Рубцовым. Однажды у советского классика случился запой, а уже практически была готова к печати книга, где не хватало примерно 150 строк. По просьбе Рубцова Влодов дописал недостающее, и, когда я спрашивал у его вдовы Людмилы Осокиной, может ли она отличить настоящего Рубцова от сочиненного ее мужем, она отвечала: я — могу, потому что знаю его детали письма. А другие вряд ли отличат.

— Первый гонорар при каких обстоятельствах вы получили?

— Из немногочисленных активов у меня была поэма о картежниках, в кругах которых вращался мой старший брат Петр. С его слов я описал полукриминальный мир подпольных катранов, возникших во второй половине XX века.

И потом я стал продавать перепечатанные под копирку экземпляры написанной мною поэмы «Бубновый туз» ее героям. 15, 20, 30 советских рублей, полученных от них, — мои самые первые гонорары. Произведение затем попало в антологию «Игорный дом», составитель которой Дмитрий Лесной, глава Федерации спортивного покера, подписал мне авторский экземпляр примерно так: «Я могу назвать в русской литературе из сильных и достоверных произведений о карточной игре только «Пиковую даму» Пушкина, «Игроков» Гоголя, «Тамбовскую казначейшу» Лермонтова и твою поэму «Бубновый туз».

— Вы застали легендарный буфет с горячительными напитками, которым не могла похвастаться ни одна московская редакция, а «Комсомолец» — мог?

— Буфет был, кажется, на четвертом этаже — там действительно подавали спиртное, но затем продавать алкоголь в общем буфете запретили, и остался широкий выбор спиртного лишь в редакции «МК», где звон стаканов стоял если не с утра, то точно с обеда до позднего вечера.

Жили мы весело, крепко дружили — я и сегодня как ведущий «Клуба 12 стульев» «Литературной газеты» публикую Льва Новоженова, иногда просто беру его посты из социальных сетей, потому что это один из немногих великих юмористов того времени, кто остался в строю. А ушли многие: Аркадий Арканов, Жванецкий…

Челентано не просит посадки и звездный футбол

С Новоженовым, к слову, связан еще такой курьез. Как-то я написал к 8 Марта стихотворение «С любовью к женщине» по просьбе редколлегии. Его приняли и уже почти поставили в номер, не читая. Но когда дежурный редактор увидел текст, он экстренно собрал редколлегию, и в результате отклоненную гранку передали мне со словами «Больше нас так не пугай…».

Я обиделся. Пошел на третий этаж — куда же еще? Там встретил зама главного Льва Юрьевича. Разговорились. Показал ему стихотворение. И он прогремел: «Срочно в номер, на первую полосу!» Эффект от публикации был как от разорвавшейся бомбы, потому что никогда в таком ключе с Международным женским днем у нас женщин не поздравляли:

Любите женщину,  как коллектив — коллегу, Любите женщину не просто как-нибудь, Любите женщину за грусть ее, за негу, Любите женщину за ногу и за грудь! …Любите девушку, как дети любят елку, Любите девушку, как Ленин — октябрят, Любите девушку не только втихомолку, Любите девушку — всю девушку подряд! Любите женщину — источник оптимизма, А если не по силам этот вес — Любите женщину,  как призрак коммунизма, В который верил член КПСС!

— Самое парадоксальное, что в наши дни это стихотворение полностью лучше не публиковать, могут возникнуть вопросы к некоторым сатирическим пассажам…

— Ну, что поделаешь. Тогда на дворе были интересные, честные времена — 90-е. Для кого-то — «святые», для кого-то мучительно трудные, но для нас — точно веселые и светлые.

— Разделяете ли вы творчество на «настоящую поэзию» и более легкое с экзистенциальной точки зрения написание текстов песен?

— Чтобы ответить, нужно кое-что объяснить для понимания. В 1991 году мне предложили стать пресс-атташе футбольного клуба звезд эстрады «Старко» (от англ. «Star Co.» — «звездная компания»). Наши артисты играли со звездами итальянской сцены — Джанни Моранди, Рикардо Фольи, Эросом Рамаццотти, только Челентано не было, потому что не летает на самолетах, ни за какие деньги не соглашается на турне (только один раз, в 1987 году, Адриано сделал единственное исключение, преодолев аэрофобию ради посещения Москвы. — И.В.).

После того матча наши эстрадные звезды стали гастролировать по стране. Там, на гастролях, я перезнакомился со всеми артистами. И Крису Кельми — общительному и обаятельному человеку, невероятно талантливому музыканту, — я написал свои первые тексты.

«Ни о чем не жалей» — это была такая меланхолическая босса-нова, за ней у нас родились и другие песни, скажем, «Ящерица-ночь», «Ветер декабря». Но мегахита, как у Кельми с Кареном Кавалеряном (автором «Ночного рандеву». — И.В.), у нас не получилось.

И раз уж мы затронули спортивную тему, я поясню на примере разницу между песенными текстами и стихами. Поэт-песенник (сонграйтер) и собственно поэт — это как два разных вида спорта. Есть же большой теннис и пинг-понг: вроде и там, и там ракетки, мячик/шарик, который должен перелетать через сетку… Но разница существенна.

Вспомнилось, кстати, — в «МК» в годы, когда еще на механических пишущих машинках работали, в редакции было развлечение — редакционный «волейбол». Представьте, комната, разделенная шкафом, не достающим до потолка. Другую сторону ты не видишь, и нужно было, выпив прилично, уклониться от летящей машинки, а в идеале поймать и бросить обратно…

— Но вернемся к песенным жанрам…

— Да, поэзия и песенное творчество требуют определенной виртуозности и навыков, но основополагающие принципы в них различны.

В песне в первую очередь важна шляг-фраза, крючок, на который ты «цепляешь» слушателя.

И песни разделяются по жанрам: традиционная эстрадная, шансон, где все строится вокруг истории, танцевальная музыка и, наконец, рэп и ответвления от него.

В принципе, я работал во всех этих жанрах. А вот в стихах важен подтекст, второй и третий планы. У меня стихи, как правило, существовали отдельно от песенных текстов, хотя некоторые стихи весьма удачно становились песнями. Из недавних примеров — «Индейское лето» в исполнении Михаила Шуфутинского.

А вот «Белый пепел», который я считаю своим главным произведением, написанным о любви, создавался как песенный текст. Я принес рукопись Александру Маршалу. Он тогда не был так увлечен военно-патриотической тематикой и от увиденного пришел в волнение, сразу предложил композитора — Игоря Слуцкого. Надо ли пояснять, что песню взяли сразу на все радиостанции? Александру Витальевичу позвонила даже Алла Пугачева и сказала: «Наконец, Маршал, у тебя появилась приличная песня. Давай ее петь дуэтом». Но Маршал отказался. Песня уже звучала почти из каждого утюга!

— Какая песня была написана вами для Ларисы Долиной, имя которой полгода на слуху? Похвастаетесь суммой гонорара?

— Она сложилась в период сотрудничества с Игорем Сарухановым. «Лодочка», написанная им на мой текст за полчаса, вынесла артиста на новый уровень. Ему требовались новые прорывы. И он попросил у меня папочку со стихами.

Потом появилась «Придуманная любовь» и другие. Некоторые мы рассматривали на продажу. В итоге наши изделия увидела Лариса Долина, отобрала, например, «У костра сентября». Но денег я так и не получил.

— Как артистка мотивировала? Сказала, что была под воздействием мошенников?

— Тогда телефонных разводил не было (смеется). И Долина рассчиталась с Игорем. Сумма там на двоих не делилась… Но песню артистка исполняла, не суперхит, но где-то на диске записана; у Ларисы Александровны прекрасный вкус.

— Изучив ваш плейлист, сделал вывод, что «вырос на ваших песнях». «Белый пепел» сбивал с ног в первый год наступившего тысячелетия, «Я звезда, ты звезда, нас приказано сжечь…» — выпускной класс и первый курс универа. «Придуманная любовь» звучала в очень приличном донецком кабаке, где я работал официантом после вуза. И этот личный опыт можно переносить на несколько поколений…

— Кстати, о «Тату»: в 1999-м ко мне домой пришли основатели проекта Иван Шаповалов и Александр Войтинский. Задача передо мной ставилась следующая: нужна песня о первой любви для двух девочек из группы «Непоседы», которым по 14–15 лет.

— Зачем мне какие-то девочки, я пишу для звезд!

— Ну, так они станут ими. Нужна песня о любви. Причем о такой любви, в которой бы отразился тинейджерский максимализм, возрастной надлом и прочее-остальное.

Шаповалов был детским психиатром и имел представление о том, как попасть в самую точку. Я написал несколько вариантов, ничего не подходило, пока не удался красивый запев — «Скажи, зачем я жду звонка». Моя же рэповая часть казалась им слишком мягкой, им, кажется, Валерий Полиенко придумал:

Я звезда, ты звезда.
Нас приказано сжечь.
Кто-то сдал и достал
Адреса наших встреч…

Фразами про порошок сегодня бы точно заинтересовались правоохранительные органы, песню бы не пропустили.

Но тогда она, что называется, зашла. Тем не менее клип «татушки» сняли на песню «Я сошла с ума», которая их и погубила: как корабль назовешь, так он и поплывет.

— «Воссоединившиеся» Волкова и Катина на концертах поют «Я сошла с ума» в английском варианте, потому что в случае исполнения на русском отвечать бы пришлось по закону о запрете пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений. Но абсолютно никакого розового* подтекста конкретно в вашем тексте я не наблюдаю.

— Потому что его там не было.

— Как вы планируете праздновать юбилей?

— С годами я перестал любить дни рождения: каждый новый год жизни ничего хорошего не приносит. Ладно еще 69-й год я назвал «эротическим» (из-за расположения цифр шесть и девять. — И.В.). А теперь семьдесят, юбилей, ничего не придумаешь.

Отпразднуем концертом, будем петь, читать стихи, оттягиваться и развлекать публику. Я убежден, что смех — самая труднодобываемая эмоция, слезы легко вызвать, а ты попробуй улыбку. А на моих концертах улыбки я вижу постоянно.

*Международное движение ЛГБТ признано в РФ экстремистским и запрещено.

Нас тупила осень

Нас топило лето, Нас тупила осень. На фига нам это? — У кого мы спросим?   С неба снегом дышит Ночи покрывало. Уезжает крыша С Курского вокзала.   У билетной стойки  Проездной оформив, Вот она тихонько Тронулась с платформы.   Облака гурьбою Двинулись по следу. Тихо сам с собою Ты ведешь беседу.   Что стоишь, качаясь, При честном народе? Ты не Уго Чавес — Кто тебя проводит?   И уже, похоже, Даже выпив «чивас», Ты понять не сможешь, Как это случилось? Крикнешь: — Ради бога! Люди! Рыбы! Лоси! Не судите строго, Нас тупила осень!   Только вот едва ли Кто тебя услышит. Зябко на вокзале Без зонта, без крыши.   Хоть сожмись, хоть съежься — Не поможет это… Жизнь, куда несешься? – Не дает ответа. 26.10.2018   Индейское лето   Лето на лету просвистело мимо, Воин Виннету курит трубку мира, По реке Москве, плача, ветер прячет В сорванной листве золото апачей.   Где-то вдалеке налегке проходит По Москве-реке дождь на теплоходе. Там который год с борта на рассвете Джо Дассен поет об индейском лете.   Слабо скрипнет дверь или вскрикнет птица. Где оно теперь, у кого хранится? Хворост Виннету в дым костра подбросит. Лето на лету поджигает осень. В зареве зари тают звезд рубины. Как она горит гроздьями рябины! И костер дрожит, пламенем играя — Жизни миражи в том огне сгорают.   Что я в них искал? Что я в них посеял? — В россыпях песка золотое семя Так и не нашел и по ветру сплавил Неба рваный шелк да рябины пламя.   Правда или ложь — то, что было это? Мне индейский вождь не дает ответа. Вместе с ним молчит тихая природа И плывет в ночи песня с теплохода. 01.09.2021   Спички отсыревшие   Пыльная поленница В доме под столицей — Это память-пленница На крыльце пылится.   Намотавшись по свету, В темноте кромешной, Кто-то чиркнет сослепу Спичкой отсыревшей,   И мгновенно на небе, Как в буржуйке ржавой, Вспыхнет синим пламенем Зарево пожара. Вспыхнет над террасою Небосвод пустынный, Отнесет в Тарасовку Ветер воздух дымный.   Всполошатся в панике Спящие скворешники… Не храните в памяти Спички отсыревшие. 30.01.1986   Шнурки   В час, когда наполняясь вселенской тоской, В небе облако хмуро плывет, словно инок, Я встаю с утюгом над гладильной доской И шнурки достаю из осенних ботинок.   Я люблю этот тихий и мудрый процесс, На шнурки от ботинок задумчиво глядя, Словно глажу ладонью у юных принцесс Шелковистых волос непослушные пряди.   Может, кто-то решит, что напрасен мой труд, Что старанья мои и ничтожны, и вздорны, Только, если их гладить — шнурки оживут, Распрямясь, обретут безупречные формы.   Кто-то жаждет богатств, кто-то ищет Грааль, Кто-то сходит с катушек от славы и власти, А я глажу шнурки утюгом от Тефаль, И плевать я хотел на мирские напасти! Что ты, милая, с грустью глядишь в никуда, Огорчаясь, что каши не сваришь со мною? Подожди, вот поглажу шнурки — и тогда Я тебе подарю поцелуй под луною!   Где-то тройка бежит, бубенцами звеня, Кто-то в тройке торопится счастью навстречу. Не спеши, все равно ты не любишь меня, Дай догладить шнурки  в этот пасмурный вечер!   На земле, что увязла в деньгах на крови, Где погрязли в коррупции кошки и птицы, Так пронзительно мало добра и любви, Что к шнуркам от ботинок пора обратиться!   Вряд ли что-нибудь мне суждено изменить В нашем мире, который по сути ничтожен, Но зато хоть шнурок, безупречный, как нить, Будет мною поглажен на радость прохожим!   Дрессировщик слов   У меня простое ремесло, Удивлять, наверное, и нечем: Я всего лишь дрессировщик слов, Звуков человечьей русской речи.   Я беру их из лесу домой, Как зверушек на руках качая, Чтоб кормить холодною зимой Свежей рифмой за горячим чаем. Друг за дружкой  йя их строю в стих, Объяснив условие задачи — Непослушных ежиков своих, Нареченных так, а не иначе.   Для того дана мне голова, А в придачу к ней — язык и имя, Чтобы беспризорные слова Воспитать домашними, родными.    Тайну благозвучия храня, Задыхаясь от любви и боли,  Сколько их прошло через меня Перед тем, как убежать на волю,   Чтобы не томиться взаперти, Устремляя взоры к небосводу, Чтобы в новой жизни обрести Крылья для полета и свободу.   Потому я и раскрыл тетрадь, Собственного мира отраженье, Чтоб их просто научить летать Силой своего воображенья.   Если ты поднимешь в небо взгляд И зацепишь им с пол-оборота, Как по небу ежики летят, Знай, что это всё — моя работа! 20.01.2016

Источник: www.mk.ru